СТАТЬИ, ЭССЕ, РЕЦЕНЗИИ

«Иисус из Назарета». Фильм Франко Дзеффирелли – рецензия

 

«Полторы комнаты, или Сентиментальное путешествие на родину». Фильм Андрея Хржановского – рецензия

 

Олег Меньшиков

 

«Утомлённые солнцем». Фильм Никиты Михалкова – рецензия

 

«Плеск волн, которых здесь нет…» Неcколько слов об «Аквариуме»

 

Долина средневековья. О песнях Вероники Долиной

 

«Нормандская тетрадь» Вероники Долиной

 

Марго в Зазеркалье. История и её отражения

 

Ла Моль

 

«Может быть, мне совсем и не надо героя...» Поэтический мир Николая Гумилёва

 

«Заблудившийся трамвай» Николая Гумилёва. Об источниках образов и путях ассоциаций

 

О Пушкине

vinietka

Избранное из LiveJournal

Семь жизненных принципов Николая Гумилёва

 

«Муза в красном колпаке». Сергей Городецкий и Николай Гумилёв

 

Сергей Ауслендер

 

Теофиль Готье "Капитан Фракасс"

 

Артуро Перес-Реверте "Приключения капитана Алатристе"

Артуро Перес-Реверте "Гусар"

Артуро Перес-Реверте "Карта небесной сферы"

Артуро Перес-Реверте "Кожа для барабана"

Артуро Перес-Реверте "Осада"

 

Фродо

Миф о Волшебной Стране

Как читать "Властелина колец"

 

Борис Пастернак "Доктор Живаго": роман и его экранизация

 

Стивен Каллахэн "В дрейфе: 76 дней в плену у моря"

"Хорнблауэр" – сериал ВВС по романам Сесила Скотта Форестера

Несколько слов про Джона Сильвера

Кракен

 

 

 

 

 

 

«МУЗА В КРАСНОМ КОЛПАКЕ»

Сергей Городецкий и Николай Гумилёв

Гумилев и Городецкий
Николай Гумилёв и Сергей Городецкий. 1915 год

 

 

Сергей Городецкий вошёл в историю литературы как один из основателей акмеизма, единомышленник Николая Гумилёва. Вне связи с акмеизмом его имя упоминается редко, и не все, возможно, знают, что стало с этим основателем акмеизма впоследствии, с приходом советской власти... По фотографии выше создаётся впечатление, что на ней друзья и литературные единомышленники. А в действительности, на этой фотографии – два полюса нашей истории и нашей литературы.

Хотя в первые годы знакомства, дружбы и сотрудничества Гумилёва и Городецкого ничто не предвещало подобного разделения. Коллеги-поэты, синдики «Цеха поэтов», люди разных характеров, но схожих взглядов. Городецкий был немного взбалмошным, но отличался таким обаянием, что его любили и всегда ему всё прощали.

«В кабинке лифта кнопками приколот плакат. Черт со смеющейся рожей, зелеными глазками и лиловым хвостом. Под ним – надпись:

"Просят ядовитое зелье (табак) не курить".

Кто просит? Домохозяин?

Нет, плакат повешен квартирантом третьего этажа – Сергеем Городецким.

Но как же это он распоряжается? Ведь лифт не его квартира?

Ах, что там – как распоряжается. Кто же ему запретит?

Сергей Митрофанович такой милый человек, такой славный. Если бы и захотел домовладелец сделать ему замечание, – как сделаешь? Тот ему – "к сожалению моему, должен вас просить…" – А Городецкий, не дослушав, хлопнет его по плечу. – Как поживаете, дорогой? Как драгоценное? Супруга что, детишки…

Детей обожает. Рисует им картинки – вот вроде как в лифте: "Чертик в печке", "Девять мышек и кошечка Маня". Состроит страшные глаза, сделает «козу», стишки тут же сочинит. – Как тебя зовут? Петя? Ну, так слушай:

Жил на свете мальчик Петя,

Много Петь живет на свете.

Только Петя мой –

Был совсем другой…

Глаза светлые, взгляд открытый, «душевный». Волосы русые – кудрями.

Голос певучий. Некрасив, но приятнее любого красавца – "располагающая наружность", и наружность не обманывает: действительно, милый человек.

Всякому услужит, всякому улыбнется. Встретит на улице старуху с мешком –"бабушка, дай подсоблю". Нищего не пропустит. Ребенку сейчас леденец, всегда в кармане носит…

Помог, пошутил, улыбнулся и идет себе дальше, посвистывая или напевая.

Глаза блестят, белые зубы блестят. Даже чухонская шапка с наушниками как-то особенно мило сидит на его откинутой голове».

 

Георгий Иванов «Петербургские зимы»

Когда началась Первая мировая, Гумилёв ушёл на фронт, а Городецкий стал писать патриотические стихи, превозносившие Николая II, выпустил сборник «Четырнадцатый год». Вот знаменитое в ту пору стихотворение «Сретенье Царя», посвящённое Николаю II:

Народ с утра спешил на площадь

К Дворцу на сретенье Царя.

Теснилась флагов русских роща,

Цветами яркими горя.

Национальных песнопений

Опять катился мощный вал,

И Александра вещий гений

Венок победы поднимал.

 

Да, не бывало у столицы

Такого утра с давних лет!

В подъезд влетали вереницы

Автомобилей и карет.

Примчались сербы, нам родные,

Был пышен быстрый съезд Двора,

И проходили запасные

Под крики дружного «ура».

 

До полдня близко было солнцу,

Когда раздался пушек гул.

Глазами к каждому оконцу

Народ с мечтою жадной льнул.

Из церкви доносилось пенье...

Перед началом битв, как встарь,

Свершив великое моленье,

К народу тихо вышел Царь.

 

Что думал Он в тот миг великий,

Что чувствовал Державный, Он,

Когда восторженные клики

Неслись к Нему со всех сторон?

Какая сказочная сила

Была в благих Его руках,

Которым меч судьба вручила

На славу нам, врагам на страх!

 

Как море в мощный час прилива,

Народный хор не умолкал.

И Царь, внимая терпеливо,

Главу ответно наклонял.

К Нему невидимые нити

Из всех сердец неслись, горя...

Так в незабвенный час событий

Свершилось сретенье Царя.

Корней Чуковский 27 июля 1914 г. записал в своём дневнике: «Видел Сергея Городецкого. Он форсированно и демонстративно патриотичен: "К черту этого изменника Милюкова!" Пишет патриотические стихи, и когда мы проходили мимо германского посольства – выразил радость, что оно так разгромлено. "В деревне мобилизация – эпос!" – восхищается».

Владислав Ходасевич вспоминал: «Через год после появления Есенина в Петербурге началась война. И, пока она длилась, Городецкий и Клюев явно ориентировались направо. Книга неистово патриотических стихов Городецкого "Четырнадцатый год" у многих еще в памяти. Там не только Царь, но даже Дворец и даже Площадь печатались с заглавных букв. За эту книгу Городецкий получил высочайший подарок: золотое перо». Большая честь – подарок самого Николая II.

 

Первомайская демонстрация в Петрограде

 

Но, когда на горизонте замаячило красное знамя, Городецкий даже не то чтобы просто позабыл и про «Сретенье царя», и про акмеистические принципы – начал открещиваться от них с отчаянной энергией насмерть перепуганного человека.

Он писал стихи с яростными выпадами против интеллигенции, обвиняя интеллигентов в саботаже (не защищали интересы народа!), паразитизме и реакционности и называя «покойничками». Написал нашумевшую статью «Разложение интеллигенции» (12 августа 1920 года, «Известия Петросовета»):

«В аскетически-чистом, небывало-строгом Петрограде, в хлопотливой, по-новому деловой Москве заживо гниет дорогой покойник, уже трехдневный Лазарь – интеллигенция… По улицам нельзя пройти от афиш, возглашающих бесчисленные блудословия на “божественные” темы… Рядом с этим литературным тлением у более стыдливых и порядочных – другая страсть, паноптикум. Под превосходной радужной этикеткой культуры, с бьющей в нос рекламой огромного, небывалого по размаху дела.

Переводчество…

Дело преполезное, что и говорить.

Но что бы вы сказали, если бы во время сенокоса все бабы вдруг стали вышивать себе подолы крестиком или еще как?»

Причём общими обвинениями Городецкий не ограничился и перешёл к конкретным представителям интеллигенции:

«Религиозничество, перевод, теоретизация – это, так сказать, высшие сорта гниения. Но есть и низший: московские лавочки поэтов, саботаж в чистом виде, хождение по церквям, ломание шапок на каждый купол, не говоря уж об эмигрантах, этих прямых предателях и изменниках».

В послереволюционном Петрограде был только один человек, известный «ломанием шапок на каждый купол» – Николай Гумилёв. В царские времена он не отличался чрезмерной религиозностью, во всяком случае, никогда не выставлял свою религиозность напоказ. Но, когда религию стали гнать, начал последовательно подчёркивать, что он христианин – в том числе и тем, что истово, на виду у всех крестился на церкви, показывая пример другим, особенно простым людям. Гумилёв и активно занимался переводами... Читатели прекрасно понимали, на кого намекает Городецкий – а Городецкий, когда писал свою статью, прекрасно понимал, что пишет донос.

Ответом Гумилёва Городецкому и другим собратьям по перу, внезапно ставшим большевиками, стала эта эпиграмма:

Мне муза наша с детских лет знакома,

В хитоне белом, с лилией в руке.

А ваша муза в красном колпаке,

Как проститутка из Отделнаркома.

«Проститутку» здесь следует понимать не метафорически, а буквально: арестованных проституток в то время не сажали в тюрьмы, а заставляли определённый срок работать уборщицами в госучреждениях – и носить красные колпаки в знак позора прежней профессии.

 

В 1921 году Гумилёв был расстрелян по обвинению в антисоветской деятельности, как участник Таганцевского заговора.

Георгий Иванов вспоминал:

«Перед отъездом за границу, осенью 1922 года, я был в Москве. В табачной лавке кто-то хлопнул меня по плечу, – Городецкий.

Такой же, как был. Так же мило смотрит, так же улыбается.

– А я, – улыбка расплывается и становится ребяческой, – а я, кто б мог думать, на старости лет, – курителем стал... Скажите, что, "Баядерка" – хорошие папиросы?..

Собирая сдачу, он опять, словно вдруг вспомнив, ко мне обернулся. Теперь его серые глаза смотрели грустно и "душевно":

– А бедный Гумилев!.. Такое несчастье...

Я промолчал».

 

Георгий Иванов «Петербургские зимы»

А в 1925 вышел альманах «Стык» со стихотворением Городецкого «Николай Гумилёв». Читать его неловко, оно по-графомански плохо написано, а с точки зрения этики вообще не вмещается ни в какие рамки. Но, тем не менее, приведу его целиком – просто как пример того, какого рода тексты диктовала «муза в красном колпаке»:

На львов в агатной Абиссинии,

На немцев в каиновой войне

Ты шел, глаза холодно-синие

Всегда вперед, и в зной и в снег.

 

В Китай стремился, в Полинезию,

Тигрицу-жизнь хватал живьем.

Но обескровливал поэзию

Стальным рассудка лезвием.

 

Любой пленялся авантюрою,

Салонный быт едва терпел,

Но над несбыточной цезурою

Математически корпел.

 

Тесня полет Пегаса русого,

Был трезвым даже в забытьи

И разрывал в пустынях Брюсова

Камеи древние Готье.

 

К вершине шел и рай указывал,

Где первозданный жил Адам, –

Но под обложкой лупоглазого

Журнала петербургских дам.

 

Когда же в городе огромнутом

Всечеловеческий встал бунт,

Скитался по холодным комнатам,

Бурча, что хлеба только фунт.

 

И ничего под гневным заревом

Не уловил, не уследил,

Лишь о возмездье поговаривал

Да перевод переводил.

 

И стал, слепец, врагом восстания,

Спокойно смерть к себе позвал.

В мозгу синела Океания,

И пела белая Москва.

 

Конец поэмы недочисленной

Узнал ли ты в стенах глухих?

Что понял в гибели бессмысленной?

Какие вымыслил стихи?

 

О, как же мог твой смелый пламенник

В песках погаснуть золотых?

Ты не узнал всей жизни знамени!

Ужель поэтом не был ты?

Под «лупоглазым журналом» подразумевается знаменитый журнал «Аполлон». «О возмездье поговаривал» – ещё один донос, на всякий случай. А «стены глухие» – это стены чекистских тюрем на Шпалерной и Гороховой, где Гумилёв находился три недели вплоть до расстрела, где его избивали на допросах...

Сочинений в таком духе, как это стихотворение, в советские годы появилось столько, что они, думаю, никого сегодня не удивляют. И Николай Гумилёв не нуждается в защите. А вот Городецкий, пожалуй, нуждается в прощении.

Он сделался вполне преуспевающим (внешне) советским поэтом, умер в 1967 году. Очень долго продолжал отрекаться от «ошибочного» прошлого.

«Еще до знакомства с ним я слышал, что после того как в 14-м году «Нива» напечатала стихотворения Городецкого «Подвиг войны» и «Сретенье царя», Николай Второй прислал ему в подарок золотое перо. Городецкий сам заговорил со мной об этом событии в его жизни, но, конечно, приврал, изобразив из себя фрондера:

– Ко мне приехал с царским подарком свитский генерал, во я его не пустил и подарка не взял. Весть о золотом пере быстро разнеслась по Петрограду. О награде говорили все, а что я ее не принял – об этом двор молчал. Ну, а потом мне это золотое перо боком вышло. Из-за него меня поначалу в Союз писателей не приняли. Я поехал к Горькому, ждал его несколько часов – так меня до него разные Крючковы и не допустили. Тогда я ему написал письмо. Горький прочитал и сказал: «Кто Богу не грешен, царю не виноват!» И меня все-таки приняли. А как я нуждался! Если бы вы знали, как я нуждался! В иные дни буквально на кусок хлеба денег не было. Ложишься спать и просыпаешься с мыслью, где бы достать, где бы перехватить».

 

Н. М. Любимов «Неувядаемый цвет. Книга воспоминаний. Том 2»

Бывший коллега Городецкого по акмеистическому цеху Георгий Адамович в 1929 году писал со смесью презрения и насмешки: «Дорого бы дал Городецкий, чтоб это "Сретение" ("Сретение Царя" – М. Г.) навсегда исчезло с лица земли, и самая память о нем уничтожилась. Но на беду – "слово, что воробей"».

А свой поэтический дар, пусть и скромный, с которым когда-то начинал сотрудничество с Гумилёвым, Городецкий растерял ещё тогда, когда принялся писать первые стихи с нападками на интеллигенцию. Ахматова с безжалостной точностью сказала в начале 60-х: «Городецкий хуже, чем мёртв».

Запись из дневника Корнея Чуковского, 12 октября 1929 года:

«Не сплю. Очень взволновал меня нынешний вечер – "Вечер Сергея Городецкого". Ведь я знаком с этим человеком 22 года, и мне было больно видеть его банкротство. Он сегодня читал свою книжку "Грань" – и каждое стихотворение пронзало меня жалостью к нему. Встречаются отличные куски – но все в общем бессильно, бесстильно и, главное, убого. Чем больше он присягает новому строю, тем дальше от него, тем чужее ему. Он нигде, неприкаянный. Стихи не зажигают. Они – хламны, не построены, приблизительны. Иногда моветонны, как стихотворение "Достоевский", где Ф. М. Достоевскому противопоставляется пятилетка. Но т.к. Городецкий мой сверстник, так как в его стихах говорилось о Блоке, о Гумилеве, о Некрасове, о Пушкине, я разволновался и вот не могу заснуть. Я вышел в сад – звёзды пышные, невероятные, тихая ночь, я полил себе голову из крана – и вот пишу эти строки, а всё не могу успокоиться».

 

Июль 2015

 

vinietka

Ещё по теме: